«Странноприимный дом» на семи холмах

• Сплетение времен, имен, народов
• Поиски волшебного дома

«Бессонный дом...», - удивлялись прохожие. Однако юная Марина Цветаева - одна из обитательниц «рая» в Трехпрудном переулке - до смертного часа будет уверена: дом и должен быть таким - бессонным, щедрым, открытым. «Тень», образ этого московского дома - пристанища детства и юности - Марина Ивановна долго будет искать повсюду: в России и в эмиграции. И с ужасом поймет: больше ни один дом на свете не принадлежит ей, поэту, а этот, в Трехпрудном переулке, знал наверняка, что станет добрым гением семьи Цветаевых и маленькой Марины. Редкие люди и дома соответствуют друг другу. Здесь же была тайна - родства, взаимной теплоты и взаимной же предназначенности. Тайну эту Марина Цветаева могла объяснить только стихами:

«Высыхали в небе изумрудном
Капли звезд и пели петухи.
Это было в доме старом, доме чудном...
Чудный дом, наш дивный дом в Трехпрудном,
Превратившийся теперь в стихи...»

Дом стоял рядом со знаменитым Английским клубом на Тверской - со львами на воротах, тайнами осьмнадцатого столетия, отзвуками поэзии Державина и Хераскова. До знаменитых Патриарших прудов, вернее - пруда, который, словно императора, величали только во множественном числе, рукой подать... В этом, цветаевском, измерении не было скамейки Воланда, турникета, «заблудившегося трамвая». Пруд, вырытый по приказу патриарха Гермогена на месте Козьего болота, был просто парком летом, а зимой - уютным катком, местом любимых детских забав и грез:

«Каток растаял... Не услада
За зимней тишью стук колес.
Душе весеннего не надо
И жалко зимнего до слез.
Зимою грусть была едина...
Вдруг новый образ встанет...Чей?
Душа людская - та же льдина
И так же тает от лучей.
Пусть в желтых лютиках пригорок!
Пусть смел снежинку лепесток!
- Душе капризной странно дорог
Как сон растаявший каток...»

А рядом - уютная булочная Севастьянова: небольшой магазин, вкусно пахнущий сдобой. «Отсюда раз в неделю шла нам плетенная из лучинок корзиночка с десятком пирожных и конфеты-завсегдатаи: клюква в сахаре (папино любимое - нам, детям), пастила, мармелад», - вспоминала Анастасия Цветаева. А на Тверской, за парком Омона с его ночными фейерверками и духовым оркестром, по направлению к Охотному, - «Филиппов»: большой хлебный магазин и кондитерская с мраморными столиками, где Марина с мамой ели горячие пирожки с капустой. Филипповский хлеб славился на всю Москву.

Сиу, Эйнем, Абрикосов - не просто имена, это шоколад, торты, конфеты и карамели, волны ароматов у подъездов и фонарей. У Сиу - розовые и матовые шары. У Абрикосова -голубые, как луны. К подъездам подлетали санки, кто-то откидывал полость. Выносили пакеты, и санки уносились прочь.

У Никитских ворот был Бартельс. Самый любимый Цветаевыми кондитерский дом: небольшой, невысокий, уютный. Круглые столики, за которыми пили чай, кофе, иногда - шоколад. Сюда мать нередко водила младших - Андрюшу, Марину и Асю. Мир маленькой Марины измерялся маленькими радостями: сладостями, катком зимой, тенистыми аллеями парков летом. А еще - музыкой...

«Мать - залила нас музыкой. (Из этой Музыки, обернувшейся Лирикой, мы уже никогда не выплыли - на свет дня!) Мать залила нас всей горечью своего несбывшегося призвания, своей несбывшейся жизни, музыкой залила нас, как кровью, кровью второго рождения», - писала Марина Ивановна в очерке посвященном памяти Марии Александровны Цветаевой... Когда Мария Александровна умерла, музыка словно перелилась в стихи двенадцатилетней Марины.

Дом в Трехпрудном переулке был окружен храмами: Ермолаевским, Спиридоньевским, Воскресенским, Богоявленским... Утром и вечером над домом звучали колокола. Это была иная музыка, музыка духа:

«Над городом, отвергнутым Петром,
Перекатился колокольный гром.
Гремучий опрокинулся прибой
Над женщиной, отвергнутой тобой.
Царю Петру и Вам, о царь, хвала!
Но выше вас, цари: колокола.
Пока они гремят из синевы
- Неоспоримо первенство Москвы.
И целых сорок сороков церквей
Смеются над гордынею царей!»

Сплетение времен, имен, народов

А потом была гимназия фон Дервиз, где Марина училась до седьмого класса. Это дорогое частное женское учебное заведение принадлежало баронам фон Дервизам. К зданию примыкал тенистый сад, любимое место прогулок гимназисток. В этой гимназии впоследствии училась актриса Рина Зеленая, знаменитая мисс Хадсон. Сегодня здание принадлежит школе под номером 325.

Располагалась гимназия в Гороховском переулке - месте весьма примечательном и историческом. Сам переулок - не кривой, а круглый, словно горошина, выходит из улицы Казакова, бывшей Гороховской, чтобы вновь влиться в эту же самую улицу. А вокруг - дома, свидетели почти четырех веков московской истории. Здесь можно перенестись воображением и во времена Ивана Грозного, и в петровскую эпоху, и в Москву Пушкина и декабристов, и в грозные годы первой русской революции. Напротив гимназии стояла лютеранская церковь, спроектированная английским архитектором Геппенером. А рядом - милые московские особнячки, с геранями на окнах и фикусами в кадках.

Давным-давно, как говорится - при царе Горохе, здесь находилось гороховое поле. На Руси горох был и сытной едой, и лакомством, присутствовал и на крестьянском, и дворянском, и царском столе. Для царских нужд сеяли большое гороховое поле на Яузе - между старой дорогой во Владимирское княжество, на Киржач и Юрьев-Польский. Тут стоял царский Гороховый двор, поэтому и местность называлась - Горохово поле. От него и унаследовал свое имя Гороховский переулок.

Ныне о царских гороховых угодьях напоминает чудом уцелевшая церковь Вознесения Господня на Гороховом Поле. Церковь примыкала к дворцу А.К. Разумовского, построенному в 1790-93 годах великим Матвеем Казаковым. Храм представлял собой ротонду, увенчанную куполом с люкардами и окруженную колоннадой ионического ордера.

Алексей Кириллович Разумовский, сын последнего гетмана Украины, считал великолепное творение зодчего Казакова своим домашним храмом. Это был человек непомерной гордыни, масон, ботаник, библиофил. Разумовский, поручая постройку дома Казакову, потребовал, чтобы центральная часть, где намеревался жить сам хозяин, строилась из дерева, а не из камня. Гениальный архитектор создал постройку такого величия, какого не всегда удается достигнуть даже при употреблении в дело громадных каменных глыб.

Лестницу внутреннего входа Казаков решил не скрывать за стеной фасада, как это обычно делалось, а оставил открытой, видимой с улицы, и лишь слегка заслонил изящной колоннадой. По бокам этого необычайного входа Казаков выдвинул портики, из четырех сдвоенных колонн каждый. В итоге получился исполненный красоты и величия ансамбль.

Сегодня дворец Разумовского практически разрушен. Когда-то к дому примыкал громадный, шедший до самой Яузы сад с четырьмя прудами и множеством «курьезных затей». Здесь были и китайские домики, и греческие храмы, и русские избы, и готические башни... По мере приближения к Яузе исчезали цветники, сад дичал, обращался в лес. Но в конце XIX - начале XX века дворец все еще поражал величием и важностью, а Гороховский переулок так и хотелось называть дворцовым...

Поиски волшебного дома

Счастье семьи Цветаевых в Трехпрудном переулке длилось недолго. После смерти матери поэтессы дом осиротел, а постоянная занятость отца лишала «детский рай» прежней теплоты и щедрости.

Марина Цветаева выпустила первый сборник стихов «Вечерний альбом» и вышла замуж за Сергея Эфрона. Семнадцатилетний юноша сумел разглядеть во взбалмошной, восемнадцатилетней девочке талант, личность, жар души, а главное, романтический характер и ненасытное воображение. Сначала Марина с мужем жили в Трехпрудном, но любимый дом должны были унаследовать Андрей и Валерия - дети отца поэтессы, профессора И В. Цветаева, от первого брака. Вскоре поиски дома, который можно было бы назвать своим, стали для молодоженов насущной проблемой. Им хотелось, чтобы новое пристанище оказалось таким же волшебным, как и дом Марининого детства.

«В неосвещенной передней я
Молча присела на ларь.
Темный узор на портьере,
С медными ручками двери...
В эти минуты последние
Все полюбилось, как встарь...»

В поисках пара металась по Москве. Сначала был снят дом на Собачьей площадке. «Мы нашли очаровательный особняк в четыре комнаты,- пишет Сергей Эфрон сестре Лиле, - Марина в восторге. Мы накупили мебель по случаю, и очень дешевую...» Но восторг Марины оказался коротким. Вскоре молодожены перебрались в квартиру по адресу Сивцев Вражек, дом 19. Однако это всего лишь квартира, в которой весело, но не уютно, и отсутствует ощущения настоящего родного очага. Впрочем, на Сивцевом Вражке часто появлялись близкие друзья: сестра Сергея Вера Эфрон, поэт Макс Волошин и его мать, Елена Оттобальдовна. Друзья дома получили прозвища «обормотов» - за бесшабашное поведение, склонность к мистификациям, шуткам, дурачествам. Саму же квартиру прозвали «обормотником».

Вскоре в жизни Цветаевой и Эфрона появился еще один дом, на Полянке... «Через неделю покупаем старинный особняк в девять комнат, - снова писал Сергей Эфрон своей сестре. - Дом состоит из подвала, первого этажа и мезонина в три комнаты. Расположение комнат старо-барское... От нашего дома идут трамваи на Арбатскую площадь, Лубянку, Театральную...»

Но и этот дом разочаровал Марину. Всю свою жизнь - в России и за ее пределами - поэтесса не могла забыть «детский рай» в Трехпрудном. Тот единственный, необыкновенный дом снился ей ночами, всегда был с ней рядом. Ради воспоминаний о былом счастье Цветаева пренебрегала всеми другими земными домами, выпавшими ей на долю.

В конце августа 1912 года Цветаева и Эфрон все-таки переехали в новый дом на углу Большой Полянки и Екатерининского переулка, «в купеческий дом с мезонином, аркой, зеленым садиком, мохнатым-лохматым двором и таким же мохнатым-лохматым дворовым псом, похожим на льва - Османом». Пес продавался вместе с домом. Именно здесь появилась на свет маленькая Аля - Ариадна Эфрон. Девочка родилась 5 сентября 1912 года, в половине шестого утра, под звон колоколов. «Чтобы тихая в печали, // Чтобы нежная росла, Девочку мою встречали // Ранние колокола», - написала об этом событии Марина Цветаева.

В этом «собственном доме на Полянке» Цветаева с мужем и маленькой Алей жила до апреля 1913 года. Дома давно уже нет, на его месте расположилось посольство Узбекистана. Нет и «обормотника» на Сивцевом Вражке... На его месте сейчас добротное, сталинской постройки здание школьно-базовой столовой, и важные работницы пищевой промышленности вряд ли представляют, как цветаевско-волошинская компания: Елена Оттобальдовна Волошина - в штанах и казакине, Максимилиан Волошин, две сестры Эфрон - Лиля и Вера, собирались вечерами в столовой под зеленым абажуром, чтобы читать стихи, вести литературные беседы и петь романсы. Чистое, трогательное и безвозвратно ушедшее время...

Последним московским пристанищем Марины Цветаевой стал дом №6 в Борисоглебском переулке, где она прожила восемь лет: с 1914 по 1922-й. Этот дом - неказистый с виду и причудливый внутри - сегодня превратился в Культурный центр «Дом-музей Марины Цветаевой». Здесь 26 декабря 2007 года открыт памятник поэтессе.

В 1922 году Марина Цветаева покинула Россию вслед за безмерно любимым мужем, Сергеем Эфроном, воевавшим в Добровольческой армии. В июне 1939-го она снова вернулась в Москву из Франции, где жила с ноября 1925 года. Эфрон решил принять советское гражданство, но, в ответ на свою чудовищную и вполне понятную ностальгию, получил арест и расстрел. Вслед за мужем арестовали дочь поэтессы - Ариадну Эфрон.

Цветаеву советская Москва не принимала. В «странноприимном городе» для поэтессы не нашлось ни метра. Она скиталась по чужим квартирам, снимала комнаты. «Можно ли вернуться // В дом, который срыт?», - этот вопрос, прозвучавший в ее стихах, не давал Марине Ивановне покоя. Прежняя Москва казалась ей срытым домом, а в новом городе «белоэмигрантке» не было места. А дальше - Елабуга. И петля, которую Марина, не выдержав крестной ноши, набросила себе на шею.

И все-таки Цветаева вернулась в свою Москву. Вернулась после смерти, чтобы снова услышать звон родных колоколов и увидеть алую кисть рябины. И великий город принял ее. Навсегда.

По материалам статьи Елены Раскиной и Любви Сорокиной, журнал «Москва сегодня и завтра».